Синие кроны синей зимы,
Коробка города, захлопнутая настежь,
Галдеж старух, сорок визгливой доминантой
Висит над городом и задает там тон.
В пуху незримом каменные крыши
Ревут с карнизов воплями сосулек,
И красный соус умершей листвы
Засыпан густо снеговою солью.
Проспект артерией пульсирует и бьется
В нем пар кружащих стройный хоровод.
И я там был, хоть в рот и не попало,
Зато усы промерзли от вина.
оригинал здесь: http://liza-f-a.livejournal.com/25243.h
Утопленник лежит на дне
и размышляет о величье
Создателя - Тому видней.
Вода стеклянна. Ил коричнев.
Я в этой склянице воды
закупорен, в пустом сосуде.
Бог глубины и высоты
Сам осудил, и Сам рассудит;
Я всё одно уж утонул
и вижу судороги света,
песчинок шорох, крови гул
и мелких рыбок эстафеты.
У смерти слишком пресный вкус.
И, прежде чем волнам сомкнуться,
Боже, дай водорослей куст,
и нитку кислородных бус.
И - поскорее задохнуться!
Меня как-то задело вот это фото из ЯФа. Вспомнилась наша недавняя поездка в старый подмосковный сад за яблоками. Яблок было немерено, и сторожил их невменяемый человек, который на лето снимает дом у моего дедушки.
Человек был сильно пьян, когда мы приехали, так что нам не удалось до него докричаться и мы полезли через калитку со стороны поля. Через некоторое время он был уже не просто пьян: он бегал вокруг нас, размахивая топором.
А кричал он (кто бы мог подумать, я всегда считала эту фразу шаблоном из анекдота): "Вы меня НЕ УВАЖАЕТЕ!!" С абсолютно анекдотической интонацией. Поэтому было даже смешно, однако мы поторопились убраться со своими яблоками, на сей раз почти крадеными. Увезли полную "газель", ящиков 8-9.
Кстати, сажали и выращивали яблони мой прадед и дед.
написалось такое вот, громоздкое и неподъемное:
Янтарное солнце неспешно идет на закат,
царь вавилонский с победой вернулся в дом:
"Ворота богов, виноградники, нажитое с трудом,
под ногами моими Элам, Ашшур и Аккад,
а теперь и эти безумцы, удел их - прах,
сыновья беглеца убиты, отец их - слеп,
пусть прольется пот чужих на царских полях,
и от слез и пота да будет им горек хлеб.
И гордыню их да сломит беспощадный Бел,
как я сокрушил средостение и чертог
и попрал алтарь. Только Бога пленить не сумел:
оказалось, что Он невидим - премудрый Бог!...
Здесь не то: под высокой кровлей сидит Мардук,
и пока на месте кумир, спокойна удоль,
а у тех - даже Имя не произносят вслух,
а ну как за ними вслед и Он перешел?
Эй, несите вино, да взыграет Евфратский бык!
Цимбалистов сюда, певцов, услаждающих слух!
Почему этот хор молчит, будто каждый и нем, и глух?
Пепел в их волосах? Почему не играют рабы?"
Неспокойно царю, Кто-то скорбный стоит над ним,
стережет охотник буйвола в тростниках.
Хор молчит, каждый молится: "Сокруши его, Элогим!"
Если забуду тебя, Иерусалим,
Пусть забвена будет десная моя рука!..
заранее не поздравляют
Вот такое вот настроение и состояние.
25летие.
Вхожу я в эту четверть века
с дырявым решетом в руках;
и разлетелась картотека,
и стрелки лопнули в часах,
и время больше не послушно -
чем дальше в лес тем больше дров,
чем глубже в чащу от опушки,
тем все дремучей шерсть кустов.
Так насмерть загоняют зверя
под резвый посвист и рожок;
сосудом полным в межреберья
сердце колотится в наскок:
полны меха вином венозным,
и алым застланы белки,
но сожалеть о чем-то поздно.
Все гуще чаща. Зверь, беги!
Сказывается повседневная нехватка времени и т.п. Курица бежит с отрубленной головой. Это, несомненно, трагично. :)
Думаю, фотографии начала-середины 90-х.
Темно, темно перед рассветом,
ни зги не видно, ров глубок;
то лев, вздохнувши тяжело,
шершавым боком ног коснется,
то голубь встрепенёт крылом,
во сне нежданно оступившись
на высоте, в далекой нише,
где зернышки в клубочке пакли, -
и перышко на дно скользнет
и по щеке его погладит,
того, кто спит на дне колодца:
пока он спит, вокруг него
звериный запах теплой шерсти,
и веки выпуклы его
и смежены в покое томном:
прядется время, словно лён,
роса сосуды наполняет,
чтоб выплеснуться и омыть
таллит рассвета белотканный.
Покуда ж в высоте бездонной,
за гранью, в сердца средостенье,
растет из зернышка звезда
и Страж Израиля не дремлет.
Вот такими подзаконными делами занимался мой папа в дни своей полиграфической молодости. :) Тиражировал подпольные переиздания Мандельштама.
Поэтому-то Осип Эмильевич стал одним из первых прочитанных мной поэтов. Лет в 7 я ходила и бормотала: "Только детские книги читать, Только детские думы лелеять..."
Чтоб не приехать никуда
И вспомнить с горечью и смехом
Былые школьные года:
Качается мосточек шаткий,
Звонок нещадно режет слух.
Я - девочка в дурацкой шапке,
Большой, косматой, как треух.
Пришкольный дворик запорошен,
И дети, выстроившись в ряд,
Вдоль по раскатанным дорожкам,
Как по конвееру, скользят.
А я гляжу в нещадно белый
Пейзаж, где каждый куст знаком,
И пахнет кашей подгорелой
И кипяченым молоком;
И скрип качелей криворуких,
Их лодочных уключин плач
Созвучен застарелой муке,
Привычной, как портфель и плащ.
А снег все сыпет, сыпет, сыпет,
И в пору смело повторять:
"Иосиф, проданный в Египет,
Не мог сильнее тосковать."
И в белое небо, в его закатившийся глаз,
А ветер деревья сухие на кромке оврага,
Как счетные палочки, перебирает, томясь.
Пора бы. Ноябрь на дворе, а о снеге - ни слуха.
Покров отошел - хоть бы лужи стянуло ледком!..
В такие погоды теряешь присутствие духа,
Морочишься, шаришь в посуде, грустишь ни о ком.
На блюдце плеснёшь молока - вот и животноводство,
Соседский котяра колени бодает, мурча,
А ты, как дурак, среди кухни, в рукав, о сиротстве
Своем и всеобщем рыдаешь в четыре ручья...
Но кто-то подходит и щеки тебе вытирает
Застиранным, в синюю клетку, знакомым платком:
"Поплакал - и будет! Смотри-ка в окошко: порхает
В предснежном, разреженном воздухе пыль слюдяная..."
И хлеба отрежет, и чаю нальет с молоком.
На мысли о тепле, об очаге домашнем,
О Диккенсе: его каминах и садах,
Сентябрьских садах с дымком над дальней пашней.
Там иней по утрам на замерших стеблях,
И можно подтолкнуть, как мячик, стылый, твердый,
Проржавленный насквозь, в пупырчатых грибках,
Последний падунец неведомого сорта,
И побежать за ним куда глядят глаза,
По глиняной коре, проселком, колеёю,
За Сергиев Посад, за Александров, за
Ермолино и Лух, а там - подать рукою!..
Ну, яблочко, катись! Хотела быть как все,
Но коченеет плоть и высыхают слезы.
Не так ли Руфь пришла к несжатой полосе
Колосья подбирать и встретила Вооза?
Городок на Волге.
Фото не мое. К сожалению, не удосужилась сохранить имя автора. Обнаружила на Яндекс.фотках.
"Дороги станут непролазны, / У старой лодки лопнет дно" - это же "Половодье"....
На создание сего "шедевра" меня вдохновило стихотворение Н.Олейникова "Таракан" (не менее шедевральное). http://litera.ru/stixiya/authors/olejnik
Может быть, это хорошо,
Что я живу почти в подполье,
Как в тесном доме, как в неволе,
От своей доли на вершок?
Что сапоги мне велики,
А ворот шею натирает,
Что - как левше- мне не с руки
Ножницы, ножики, замки,
Но - "времена не выбирают",
А также, видимо, и плоть:
Как будто свитер неудобный,
Она обязана колоть,
Чтобы душа была свободной.
:)
Кто вернется домой, пусть поклонится и поцелует землю.
Пусть спокойно умрет или, руки раскинув, бежит с косогора,
Где дремучие травы, медовые донники дремлют,
И реки шелковистая гладь открывается взорам…
Кто вернется домой, тот увидит, что все изменилось,
Нет, не в целом, а в самых значительных мелких деталях:
То ли новое дерево посадили, а старое повалилось,
То ли дети по улице скачут в каких-то других сандалиях.
Даже если недолго отсутствовал, страшно вернуться, -
Едешь, едешь с надеждою в прошлое, а путь туда напрочь заказан,
Подбираешь монетку на станции – пальцы не гнутся;
Ливень летний летит, повисают на листьях алмазы.
Ждут ли, встретят тебя – как заранее это проверить?
Намечтаешься так, что от страха слипается горло:
Вдруг лишь в первый момент озарение счастья, потом – безвозвратность
Но я все же вернусь.
Хочу пробежать с косогора.
Детство.
1.
Филёвский парк.
Осень жила в Филёвском парке,
Его коричневой листве,
Безумьем радостным болел
Боярышника запах яркий.
Осень ходила не спеша,
Деревья гладила руками,
Прозрачнокожая левша
С небесно-серыми глазами…
И я, сама из недотрог,
Из тех, кто недоверчив сердцем,
Неслась по следу, как зверек,
Чтобы на Осень насмотреться…
Полулиства, полуземля,
Крепкая чайная заварка;
А мне пять лет. От бега жарко.
Остановись, судьба моя!..
2.
Прогулка верхом.
По аллее проводят лошадок…
Поболеть бы пару дней,
Полежать бы и послушать,
Как по улице коней
Под уздцы ведут конюшие,
Как на длинном поводке
Лошадь бегает по кругу,
Круг рисуя на песке,
Выгибая шею туго;
Косит карие глаза
С фиолетовой прожилкой,
Возит битых полчаса
Маленькую пассажирку:
Как душа она легка,
Все лицо ее – улыбка,
Водит детская рука
Вдоль по конскому загривку;
Тает, тает лазурит,
Бабье лето сна прозрачней,
Лошадь головой покачивает,
Воздух клёнами горчит…
3.
Летнее солнцестояние.
На картине передвижника
В неге небо неподвижное,
Словно в часовом стекле;
Воздвигает храм Воздвиженья
Крест на тоненькой игле.
Тучами белоголовыми,
Золотыми, крутолобыми,
Остановлена река,
И ни лодки, ни парома нет,
Ни волны, ни ветерка,
Только где-то над запрудами
Вьются воды водокрутами,
В глубину идет леска…
Сонный мальчик бросил удочки,
Ноги опустил с мостка,
Тянет звук из тонкой дудочки,
Из пустого тростника…
Наступает зима.
1.
В каком-то сне (ужасно неуютном)
Я видела стеклянно-серый дом,
И виадук, ступени в свете ртутном,
И лес с пологим, ровным дном…
А после всё мешалось, шелестело,
Летели карусельные флажки,
Картонные монетки и кружки…
Вдруг! Замерло, оцепенело,
И тут же синим пламенем сгорело:
Всполох, и я проснулась от тоски
И трепетанья пульсов разнородных
(ныряльщик, вытолкнутый глубиной),
А за окном ворочалась природа,
Оглушена внезапною зимой.
2.
Так пристально зима глядит в окошко -
Боится даже веткой позвенеть...
Чу!.. Шьётся, шьётся заячья дорожка
Стежками легкими по ровной простыне,
И по колено в ней стоят сады пустые,
Те залы белые, где каждый канделябр
Снаружи и вокруг пушит сады иные
И изнутри себя растит, как капилляр.
3.
Медленные шорохи зимы,
Снега подрастанье.
Снова, снова я беру взаймы
Ради ожиданья.
На коклюшках лучников-дерев
Вьюга-кружевница
Наплела мерцающих прорех,
Ткань их осыпается, созрев,
Легким прахом выстилая снег,
Внутреннюю белую светлицу,
Ту, где сердцевина-тишина,
Как свеча в сосуде, внесена,
Разлилась вокруг и золотится;
В спаленку, молеленку зимы,
Где надежда, взятая взаймы.
Совесть.
В какую дверь войти, порог перешагнуть,
Как за собой закрыть, назад не оглянувшись?
Какую ночь подряд я не могу уснуть,
Какую же луну я мучаюсь минувшим?
Не знаю. Но уже глубокий снег лежит,
И легок он, и сух, как блестки слюдяные,
И к чистоте его приникнуть бы и пить,
И губы остудить, и яблоки глазные,
Но прошлое – не сон, и потому в ночные
Часы не спится мне, и голову кружит,
И сердце бередит,
И раны жгут чужие.
Вот стихи. Грустно.... Это довольно-таки старые стихи, а новые мне страшно пока сюда пустить.
Половодье.
…проидоша воды до души моей…
Теперь живу на водопое,
Уже подтаивает лед,
Синие жилы реки вскроют,
И вместо темно-бурой крови
Поверх плотин вода пойдет
Искать простора и свободы,
Низин, густого ивняка,
Медлительного парохода,
Причала, дыма и гудка…
Дороги станут непролазны,
У старой лодки лопнет дно,
И кто-то будет на терраске
Неделями смотреть в окно,
Спать под лоскутным одеялом,
И печку русскую топить,
И чай с листом брусничным пить,
И умываться снегом талым…
Великое, и правда, в малом,
И утешение усталым –
Глубже дышать и проще жить…
***
На берегу растет трава:
В нее заляжешь и заплачешь;
Земли прогретый хлебный мякиш,
Холма пудовый каравай…
Вдруг прилетит издалека,
Спустится тучка-невидимка
И покропит его бока,
Запрыгают в пыли дробинки:
Едва прибьют мучнистый слой:
Так хлеб, из печки вынимая,
Кропят крещенскою водой,
Целуют, рушником льняным
И белоснежным повивают,
Прощают должником своим,
Бегут под ливнем золотым
И Гостя милого встречают!..
***
У соседей снизу ребенок заходится плачем,
А сверху старуха одно и то же бормочет,
Никого с нею нет, одна чужая сиделка,
И всю ночь повторяет старуха какое-то слово.
Иногда ей слышится плач – она умолкает,
Что-то силится вспомнить – ничего она вспомнить не может,
Смотрит, смотрит на руки – и тех в темноте не видно,
Просыпается нянька, приходит: «Ну что ты, теть-Соня?»
А я тоже не сплю – голова не дает покоя,
Болит посредине между рожденьем и смертью.
Мигрень. Повторяет старуха какое-то слово.
А внутри его тайна. И плачет, плачет ребенок.
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
irinaboldova- irinaboldova
Syndicate
